Цитаты про простые вещи

— Был в вашей жизни момент, когда вы осознали — вот да, сейчас я настоящий мужик? — Знаете, мне абсолютно наплевать, мужик я, баба или растение. Абсолютно. Знаете почему? Потому что мне не нужно себе ничего доказывать. Я очень люблю музыку. Я много всего люблю, но музыку в частности. И когда я связан как-то с музыкой — слушаю ее или играю, меня нет — я в ней растворяюсь. И там нет ни мужского, ни женского, никакого начала. Я отсутствую. А когда отсутствуешь, доказывать-то нечего. Я, может, скажу ужасную вещь, но мужчинам, которые гордятся только тем, что они мужчины, просто больше нечем гордиться.

Смотреть, как смелые афганцы воюют против современной военной техники с простейшим оружием – это настоящее вдохновение для всех, кто любит свободу. Их смелость преподаёт нам важнейший урок – в этом мире есть вещи, которые стоит защищать. Я говорю жителям Афганистана – мы восхищаемся вашим героизмом, вашей преданностью свободе, вашей непрекращающейся борьбой против ваших угнетателей.

Я уже сказал, что Холмс прекрасно играл на скрипке. Однако и тут было нечто странное, как во всех его занятиях. Я знал, что он может исполнять скрипичные пьесы, и довольно трудные: не раз по моей просьбе он играл «Песни» Мендельсона и другие любимые мною вещи. Но когда он оставался один, редко можно было услышать пьесу или вообще что-либо похожее на мелодию. Вечерами, положив скрипку на колени, он откидывался на спинку кресла, закрывал глаза и небрежно водил смычком по струнам. Иногда раздавались звучные, печальные аккорды. Другой раз неслись звуки, в которых слышалось неистовое веселье. Очевидно, они соответствовали его настроению, но то ли звуки рождали это настроение, то ли они сами были порождением каких-то причудливых мыслей или просто прихоти, этого я никак не мог понять.

Судьба – для лузеров. Это просто тупой предлог, чтобы ждать, когда вещи случатся, вместо того, чтобы делать их самому.

Анархизм, означает освобождение разума человека от власти религии, освобождение тела человека от власти вещей, освобождение от запретов и кандалов правительства, он означает социальный порядок основанный на собрании людей. Мысль проста, чиста, истинна она зажигает бунтарский дух, но понимаешь одно — истинная свобода требует не соизмеримых жертв и чего-то более. Большинство людей только думают, что хотят свободы, а на самом деле стремятся в узы социального порядка, жёстких законов, материализма. Единственная свобода нужная человеку — свобода жить комфортно.

— Я об этом особенно не задумывалась, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал также бесстрашно, как у самого Брика. — Просто... как бы это сформулировать... Бывает так, что умные люди говорят умные вещи — и можно слушать до бесконечности. Бывает, что дураки несут такой бред, что на него даже внимания не обращаешь. А бывает так, что умный человек говорит полную чушь, но облекает её в такую форму, что кажется, будто каждое его слово на вес золота. И его слушают, хотя бы просто потому, что ведь знают насколько он умен. И вот в таких случаях кричать хочется.

 Лёша: Я чувствую вину за то, что я не чувствую вину. Простая вещь. И там хорошо, и там хорошо. И это ж не хорошо. А мне хорошо… Саша: А вы знаете, что если засунуть лампочку в рот, то обратно её уже не вынуть. (Дружный смех. Смеются все, кроме Лёши) Лёша: (обиженно) Слушайте, ну а кому ещё мне это рассказывать?.. 

Все дело в том, — думал Нехлюдов, — что люди эти признают законом то, что не есть закон, и не признают законом то, что есть вечный, неизменный, неотложный закон, самим Богом написанный в сердцах людей. От этого-то мне и бывает так тяжело с этими людьми, — думал Нехлюдов. — Я просто боюсь их. И действительно, люди эти страшные. Страшнее разбойников. Разбойник все-таки может пожалеть — эти же не могут пожалеть: они застрахованы от жалости, как эти камни от растительности. Вот этим-то они ужасны. Говорят, ужасны Пугачевы, Разины. Эти в тысячу раз ужаснее, — продолжал он думать.

- Ты бы их простил? - спросил я. - Да, - сказал Дедушка. - Да. Я бы попытался. - Ты так говоришь только потому, что даже вообразить не можешь, каково это испытать, - сказала Августина. - Я могу. - Эта не из тех вещей, которые можно вообразить. Она случается. После этого нет места воображению.

Люди частенько спотыкаются на больших делах. Только посторонние могут рассказывать, что на ошибках учатся, а для участников такое крайне неприятно. Посторонние могут говорить «в следующий раз постараешься» или «все когда-то ошибаются». Вот только первая неудача может наложить такой отпечаток, что следующий раз тоже обернётся провалом. Говорить «в ошибках нет ничего страшного» просто безответственно. Ошибки отнюдь не добавляют авторитета тому, кто ошибся. Тем, у кого голова хорошо работает, несложно понять, что есть вещи, в которых ошибаться просто нельзя.

Слишком Долго я держу всё это — всю чудовищность того события — в себе, слишком долго оно тайно терзает меня. Мне нужно сказать тебе лишь одно… о том, какие мысли и чувства посещали меня во время твоего отсутствия. Я не думал и не чувствовал, что случившееся означает, или должно означать, конец. Я имею в виду конец наших отношений. То есть мне не хочется этого. Я очень много думал о том самом моменте, и сказанное мной, имеется в виду только что сказанное, является для меня абсолютно ясным. Нам необходимо поговорить, по крайней мере, я должен сказать кое-что… а ты можешь воспользоваться привилегией молчания, в любом случае, я не в силах заставить тебя говорить, да и не хочу… возможно, я боюсь того, что ты можешь сказать. От тебя зависит, окажется ли наша встреча, которая должна была состояться, как и мой монолог, последним приветом и окончательным прощанием.