Цитаты про имя

 … желание всех отцов — осуществить в своих сыновьях то, чего недостает им самим. 

Есть род людей, обречённых на неудачу: они дают любимому человеку всё, чего тот от них хочет, – и ещё сверх того. Им ничто не поможет.

Прошлому можно вернуть имена. Можно вспоминать его. Главное — не делать мёртвое живым.

 Ежели ты отважился на битву, неуместно проявлять робость или нерешительность. И если противник намерен слопать тебя на обед, тебе надлежит им позавтракать. 

  — Значит, получается, это не я твоего братца застрелил, да? — Нэ-а! Не ты-ы. — А кто тогда? — Понятия не имею! — А че ж ты тогда на меня его повесил? — А потому что ты наглый сучий потрах, который думает, что он умнее всех и на всех остальных кладет с прибором. 

Единственная цель человечества — это размножение, продолжение рода. И хотя эта цель явно ничтожна, оно стремится к ней с невероятным упорством. Люди несчастны, глубоко несчастны, но продолжают всеми силами противиться любым попыткам изменить их удел: они хотят детей, причём детей, похожих на них самих, чтобы своими руками вырыть себе могилу и навеки сохранить условия собственного несчастья. Когда предлагаешь им свернуть с накатанного пути, пойти другой дорогой, обязательно встречаешь ожесточённое неприятие, и надо быть к этому готовым.

— Если мужиками так легко манипулировать, пользуйся. Поделом им. — Мной легко манипулировать! Почему же никто не пользуется?

 Мне всегда казалось, что литература — это такой боулинг, в котором главная задача писателя сбивать кегли с помощью текста. То есть, текст — шар, но кегель — не десять. Их число стремится к бесконечности, подразумевая бессмертие и бесконечность человеческих душ. Чем больше кеглей грохнется и чем больше они грохнут соседних душ — чем лучше. Главное — бросать. И надеяться. И стараться бросать точнее, а не сильнее. Потому что души готовы падать. Им главное, — ощутить удар шара. А сила — не имеет значения. Тем более, что слабые души будут падать не от шара, а от соседней кегли. А совсем слабые души вообще упадут не от удара, а от одного его звука. Но цель писателя — не страйк. Потому что души — не кегли. Цель писателя — чтобы души поднимались после удара. Поднимались обновленные. С памятью о прошедшем ударе. С его опытом. И чтоб они больше так легко не падали. 

Люди, наверно, удивились бы, если им сказать: как много хорошего случается на свете благодаря молитве.

  — Ты порвал с ней. Подвески нет. Почему? — Я хотел встречаться с другим человеком. — И как ее имя? — Брайн. 

 Я сказал горожанам, что война с Февралем необходима, как воздух, которым мы дышим. Если мы откажемся воевать, холод и серость накроют нас навсегда, будто бескрайнее одеяло из скал. Я предложил им вспомнить, каково это — держаться за руки с Маем. Я предложил им вспомнить, как звучат речки, бегущие под окнами спален, как плещется вода по августовским камням, как поют птицы в зелени веток, как собаки воют на равнине. Я предложил им закрыть глаза, забыть о снеге, тающем на лицах, и вспомнить, что они видели и чувствовали, когда просыпались поутру и солнечные лучи падали на их постели, на их голые ноги. 

Людей (…) больше раздражает несправедливость, якобы им причиненная, нежели самое жестокое насилие: в этом они усматривают пренебрежение со стороны равных себе, в другом – необходимость подчиняться насилию более могущественного.