Цитаты про лета

 — Бойся мальчика!— Что? Мне бояться мальчика?! Хо-хо-хо-хо! Да у тебя сотрясения мозга. Вон трещинка.— Бойся мальчика!— Да никого я не боюсь!— А я говорю бойся… В конце концов я не понимаю… Не предупреждаю — не нравится, предупреждаю — не нравится… Мне тыща лет, я не могу работать в таких условиях! Мои нервы. 

Самое прекрасное в сновидениях — это невероятные встречи людей и вещей, которые в обычной жизни не случились бы; во сне лодка может вплыть в окно спальни, где на кровати лежит женщина, которой уже двадцать лет нет в живых...

Наша жизнь летит, когда мы не замечаем, и нестерпимо медленно тащится, когда следим за ее ходом.

Полбутылки рома, два пистолета, Сумка сменной одежды – и всё готово. Вот оно какое, наше лето. Вообще ничего святого. Нет, я против вооруженного хулиганства. Просто с пушкой слова доходчивее и весче. Мне двадцать пять, меня зовут Фокс, я гангстер. Я объясняю людям простые вещи – Мол, вот это моё. И это моё. И это. Голос делается уверенный, возмужалый. И такое оно прекрасное, наше лето. Мы когда умрём, поселимся в нём, пожалуй.

 Через 5 лет на Украине может случиться всё что угодно, к власти могут прийти фломастеры. 

Надежда заключенного, лишенного свободы, - совершенно другого рода, чем настоящим образом живущего человека. Свободный человек, конечно, надеется (например, на перемену судьбы, на исполнение какого-нибудь предприятия), но он живет, он действует; настоящая жизнь увлекает его свои круговоротом вполне. Не то для заключенного. Тут, положим, тоже жизнь - острожная, каторжная; но кто бы ни был каторжник и на какой бы срок он ни был сослан, он решительно, инстинктивно не может принять свою судьбу за что-то положительное, окончательное, за часть действительной жизни. Всякий каторжник чувствует, что он не у себя дома, а как будто в гостях. На двадцать лет он смотрит будто на два года и совершенно уверен, что и в пятьдесят пять лет по выходе из острога он будет такой же молодец, как и теперь, в тридцать пять. «Поживем еще!» - думает он и упрямо гонит от себя все сомнения и прочие досадные мысли.

I was wondering if after all these years, You'd like to meet, to go over Everything. They say that time's supposed to heal ya But I ain't done much healing. Я все думала, после всех этих лет, Захочешь ли ты встретиться, чтобы вспомнить Наше прошлое. Говорят, что время лечит, Но мне оно особо не помогло.

Мимо тебя невозможно пройтиМимо тебя невозможно пройти,Чтоб не замедлить свой шаг и дыханье!Глаз от тебя не могу отвести -Так притягательно очарованьеЧерт твоих милых и нежных, твой шарм,Так притягательна глаз твоих роскошь -Два бриллианта в плену опахалТонких ресничек!... Любимая, сколько жСвета в тебе, перелива всех краск!Ты восхитительна и бесподобна!Мимо тебя не прошёл я ни раз,Не ощутив аромат твой, что полонЧудным букетом нектара цветов,Свежестью моря! Пройти невозможноМимо тебя, не сказав хоть двух слов:"Ангел прелестный!" Всё в мире ничтожно,Милая муза, в сравненьи с тобой!Ты столько мне даришь, знай, вдохновенья!Мимо тебя не прошёл я и вот Счастлив столь лет, о моё наслаждение!

Естественно, он не послушал меня. Джеймсу одного титула чемпиона мира хватило. Он доказал то, что хотел доказать и себе, и всем, кто сомневался в нём. Два года спустя он ушёл из спорта. Когда я увидел его в Лондоне через семь лет, я снова чемпион, он комментатор. Он был босиком, на велосипеде со спущенной шиной. Он проживал каждый день как последний. Когда я услышал, что он умер в 45 лет от сердечного приступа, я не удивился. Мне стало грустно. Все всегда считали нас врагами, но он был среди немногих, кто мне нравился, одним из тех, кого я уважал. Он остаётся единственным, кому я завидовал. Of course he didn't listen to me. For James, one world title was enough. He had proved what he needed to prove. To himself and anyone who doubted him. And two years later, he retired. When I saw him next in London, seven years later, me as a champion again, him as broadcaster, he was barefoot on a bicycle with a flat tire, still living each day like his last.

В ту ночь мы проспали с Софи 10 лет. А на утро все стало намного серьезнее.

 — Я был там не четыре месяца.— Что?— Это здесь четыре, а там время тянется совсем иначе. Четыре месяца идут за сорок лет.— О, Боже!.. 

Можно всю жизнь скрываться во фредистких джунглях, выть на луну и плеваться проклятиями Создателю, но в конце, в самом конце концов, где расставляются все точки над гласными... будь уверен — прояснится как раз достаточно, и ты поймешь, что луна, на которую выл столько блаженных лет — не более чем желтый плафон на потолке, а Создатель — буклет, подброшенный «Обществом Гидеон» в твою тумбочку.